— Брось, Саня, — заступился за женщину участковый, — это ж искусство, а у тебя только снег на уме.

Бригадир пожал плечами, покосился на окно.

— Схожу на ферму, — засобирался он, одернув облегавший широкие плечи свитер-самовязку, — попроведую своих доярок, а ты, Захарыч, домовничай. Лечись чаем.

В открытую бригадиром дверь ворвался из сеней холод, так что Трошин поежился, переставил стул ближе к печке и продолжал смотреть фильм из чужой неволнующей жизни.

Внимание участкового все время соскальзывало на свои, местные заботы: скоро ли спадет мороз, что принесет людям сегодняшний буран, от которого, конечно же, можно ждать одних неприятностей. И когда теперь он попадет к себе домой, где копятся и ждут его дела. Само-то по себе ничего не делается, ко всему надо руки приложить. Давно уже, без всяких приказов и инструкций, он понял: как поработает на своем участке, такая и будет у него обстановка. Недаром редкими гостями в его деревнях были бравые ребята из уголовного розыска и многозначительные оперуполномоченные ОБХСС. А в тех несчастных случаях, что бывали — сам Трошин им раскладывал полную картину — она была следствием его недоработки, что бы ни говорили — он это знал.

Потому-то и сидел здесь сейчас — больной, простуженный, на дальней ферме, куда погнали его лютые морозы, грозившие запахом паленой шерсти и мучительным, смертным ревом животных.

Все оказалось спокойным. Беды он теперь не ждал. А была беда не за горами.

Когда хлопнула дверь в сенях и Трошин услышал тоненькое завывание, даже тогда еще не мнилось о худом.

Неторопливо подумалось: вернулся Саня, и вишь, как воет ветер, ровно как ребенок…

Саня в комнату не входил, а плач продолжался, и тут высоко, как парус, взметнулась легкая занавеска на двери и жена бригадира с испуганными глазами втолкнула в комнату маленького человечка: девочка это или мальчик — не понял Трошин. Кое-как закутанное человеческое существо лет не более 8 — 10, — оно-то и подвывало ветру — тоненько и жалобно.