И уже от двери спросил:

— Что за пойло выпили? И где взяли?

Фельдшерица пожала плечами, не выпуская Фениной руки:

— Не знаю, не до расспросов мне было. А сейчас — видишь сам, что с ними.

Старуха заплакала:

— Федяев Колька привез. Брат. Красное, говорил, вино, городское. Угости-и-л…

— Эх! — в сердцах махнул рукой участковый и вышел в непогодь.

Ветер тут же вцепился в лицо. Трошин закашлялся, натянул поглубже шапку, склонил голову, согнулся, защищаясь, и побежал, как мог, к ферме — там был телефон — связь с центральной усадьбой, там же бригадир. И трактор был на ферме, на нем подвозили корма.

Преодолевая упругие снежные струи, участковый кашлял и чертыхался. Вот ведь, никак не ожидал беды отсюда, ну никак. А от Федяева тем более. Мужик как мужик. Строился. Деток растил, семья дружная была. То-то, что была. Была и нету. Он вспомнил неподвижное большое тело на кровати. Откуда опять взялась проклятая бормотуха, сколько еще на ее счету жизней будет, сколько людских слез она прольет?

На полпути встретился ему бригадир Гордин, прокричал тревожно: «Что, Захарыч? Куда ты? Случилось что?»

— Давай за мной, — сумел лишь ответить Трошин, — беда.

Гордин побежал рядом, крича что-то, но ветер уносил его слова в сторону.

На ферме был словно иной мир — спокойный и безбедный.

Прислонившись к косяку, Трошин едва отдышался, в тепле его опять захватил кашель. Так, кашляя и задыхаясь, он рассказал бригадиру о Федяевском горе.

До центральной усадьбы дозвонились быстро, а потом опять побежали: Гордин домой к трактористу, а участковый — к Федяевым.

В горемычном федяевском доме стоял густой лекарственный запах, фельдшерица что-то делала над Феней и даже не оглянулась на вошедшего Сергея Захаровича, зато старуха и жена бригадира, на руки которой перекочевал ребенок, бросились к нему с надеждой.

— Ну что? — спросили в один голос.