- Эх ты, рыбья голова! Пороха не боялся, а меня испугался.

Разве я такой страшный, чтобы меня бояться?

- Вы строгий.

- "Строгий"! - передразнивал мальчика старый пиротехник. - А разве в моем деле можно быть не строгим? Мой учитель Джузеппе Роджеро бил меня по рукам... за неосторожность. И я ему благодарен.

Дядя Евгений отвернулся. Он снова ушел в свои тяжелые мысли.

Вид у него был такой расстроенный, что у Алешки сжалось сердце.

Он никогда не предполагал, что веселый чудаковатый дядя Евгений может так сокрушаться. Мальчик привстал на постели и потянул дядю Евгения за халат.

- А? Что? Смешно? - Дядя Евгений подскочил, словно его только что разбудили.

- Ничего не смешно, - говорил мальчишка. - А у меня рука почти не болит.

- Болит. Я знаю... У меня в детстве все руки были обожжены.

Но-но-но! Это тебя не касается. Ясно?

Теперь уже не он утешал Алешку, а пострадавший говорил ему о том, что ожог ерундовый. Но дядя Евгений качал головой и сутулился. Где-то подспудно он начинал считать себя виноватым. И эта мысль сломила его, сложила, будто железный метр, на части, как тогда, в противотанковом окопчике...

На другой день дядю Евгения вызвали в милицию. К товарищу Шмелеву.

Старый пиротехник долго рассматривал маленькую повестку с лиловым расплывчатым штампом. Он несколько раз перечитал ее, словно хотел проникнуть в тайный смысл этой казенной бумажки. Но никакого иного смысла не было: бумажка просто уведомляла, что гражданину Бурому Е. -С. надлежит явиться такого-то числа в такоето время к товарищу Шмелеву.

Он пришел в назначенный час. В своих полотняных штанах, которые от стирки так сели, что казалось, владелец вырос из них.

В кабинете были двое: сам товарищ Шмелев и инспектор районе.

Во время разговора товарищ Шмелев молчал. В разговоре не участвовал. Но своим присутствием товарищ Шмелев как бы скреплял каждое слово лиловым расплывчатым штампом, таким же, как на повестке.