– Вы пришли к совершенно правильному выводу, мой дорогой Уотсон, – заметил мой друг Шерлок Холмс. – Бедность и нищета – это питательная среда самых жестоких преступлений.

– Именно, именно… – согласился я, – и в самом деле, я полагаю…

Я осекся и в изумлении уставился на него.

– Черт возьми, Холмс! Это уж слишком! Откуда вы можете знать, о чем я сейчас думал?

Мой друг откинулся в кресле и, соединив кончики пальцев, взглянул на меня из-под тяжелых полуопущенных век.

– Мои скромные таланты предстали бы в более выгодном свете, откажись я отвечать на ваш вопрос, – произнес он с сухим смешком. – Знаете, Уотсон, у вас есть поразительная способность скрывать свое неумение понять очевидное эдакой снисходительно-надменной манерой выслушивать мои логические рассуждения.

– Я не понимаю, как логические рассуждения позволяют вам узнать, о чем я сейчас думал! – довольно резко возразил я, слегка задетый его высокомерным тоном.

– В этом нет ничего сложного. Уже несколько минут я наблюдаю за вами. Ваш взгляд блуждал по комнате, скользил по книжной полке – при этом ваше лицо решительно ничего не выражало. Наконец он остановился на «Отверженных» Гюго, книге, которая произвела на вас очень сильное впечатление, когда вы читали ее в прошлом году. Вы задумались, глаза ваши сузились, было очевидно, что вы вновь мысленно вернулись к этой великолепной и страшной истории человеческих страданий. Затем вы подняли глаза к окну, за которым видны хлопья снега, и серое небо, и тусклые замерзшие крыши; далее ваш взгляд проследовал к каминной полке и уперся в складной нож, на который я нанизываю письма, если не собираюсь на них отвечать. Вы нахмурились, помрачнели и грустно покачали головой. Замкнулась цепочка ассоциаций. Ужасающие сцены из Гюго, зимняя стужа в нищих лачугах – и обнаженное лезвие ножа над теплым мерцанием нашего скромного очага. Глубокая печаль отразилась на вашем лице, печаль, которая приходит с пониманием причин и следствий вечной человеческой трагедии. Вот в этот момент я и рискнул согласиться с вами.