Киселев, как школьник, застигнутый учителем, что-то поспешно сгреб со стола в выдвинутый ящик и, вставая, затолкал ящик животом.

— Картина у вас? — выпалила Ольга Порфирьевна, еле переводя дыхание.

— Какая именно? — он вытаращил глаза.

— «Девушка в турецкой шали». Ее там нет. Кто-то снял. Если не вы, то… — Она пошатнулась и чуть не упала.

Киселев успел ее подхватить, усадил в кресло, притулившееся в углу за шкафом.

— Володя, ее украли, — с трудом выговорила старуха. — Ради бога, звоните сейчас же в милицию!

— Нет уж! Сначала я вызову врача! — сказал Киселев.

В музее был только один телефон. Позвав к Ольге Порфирьевне тетю Дену, Киселев из вестибюля черным ходом выскочил во двор и помчался по наружной чугунной лестнице, по застекленной галерее в директорский кабинет. Такой отдельный ход в кабинет существовал в доме еще со времен бывшего владельца.

II

Почти одновременно с врачами в музей приехали трое из городского отдела внутренних дел. Пока они осматривали место происшествия, все окна и двери, все царапины на паркете, Ольге Порфирьевне стало лучше, и она, распорядившись повесить на дверях музея табличку «Санитарный день», направилась в голубую гостиную.

— Следователь Фомин, — представился ей молодой человек в штатском.

— Очень приятно, — сказала Ольга Порфирьевна, подумав про себя, что следователь слишком молод и, кажется, простоват.

— Вы всегда сами делаете утренний обход или чередуетесь с заместителем? — спросил следователь.

— Всегда. Мой заместитель недостаточно требователен к персоналу.

Фомин что-то пометил в раскрытом блокноте.