Побежал я по тротуару, этот стих повторяя!
Даже и не подозревал раньше, что что-то такое могу создать, что до меня ещё никто не создавал!
Добежал потом до люка, влез туда, начал работать, трубы чинить. Но всё не мог забыть момента, когда я стих вдруг сочинил, понял я, что не простой этот момент, — вся жизнь моя от него изменилась! На следующий день пошёл к Дзыне, чтобы поделиться своей с ним радостью.
Секретарша его долго меня к нему не пускала. Говорила, что занят, что у него люди. Потом распахивается всё же дверь, выскакивают два молодых учёных, красных почему-то, взъерошенных. Проходят через комнату и говорят:
— Да, видно, каши с ним не сваришь!
Уходят. Я вхожу в кабинет, сидит Дзыня, сильно расстроенный.
— Привет! — говорит. — Ну что надо-то им всем от меня? Все лезут, чего-то кричат! Изобретают, предлагают, непрерывно научные открытия делают и хотят ещё зачем-то, чтоб я о них знал! Знал бы я, как тут тяжело, ни за что бы не согласился профессором стать!.. Скорее, — говорит, — хоть бы состариться, на пенсию пойти, тогда хоть, может быть, удастся пожить спокойно! Ну а тебе чего надо?
— Мне, — говорю, — абсолютно ничего!
Повернулся и ушёл.
Два дня и две ночи по улицам ходил и непрерывно почему-то стихи сочинял. Вечером забрёл в какой-то бурьян и заснул.
Проснулся я, причесался и решил к Дзыне пойти, поговорить с ним обо всём!
Суббота была, институт оказался закрыт, я тогда домой к нему пошёл. Звоню, открывает какой-то старичок в валенках, в меховой жилетке.