И самая страшная, самая пугающая мысль: а может быть, я просто - слепой котенок и все, что, как мне слышится, познано мной - это детские безобидные игры... невиннейшие детские забавы... Нет, не может быть... Я же телом, чутьем, чем угодно знаю, что ничего не растерял... Это во мне есть, и его настолько много, что оно прорвется наружу даже через мои неумелые попытки ему помочь... Я его слышу - оно мечется, как дикий зверь по клетке... А ведь я себя обманываю. Я не за тем хочу увидеть себя настоящего, чтобы знать, кому я вколачиваю в могилу осиновый кол... Точнее - не только за тем...

Ладно, passons. Давайте-ка, друг мой, натягивайте по-плотнее маску порядочного человека - пора за дела".

...Дверь открыла рыжеволосая горничная-англичанка. "Член лейбористской партии" явно не стремился отстать в Совдепии от своих буржуазных привычек.

В переднюю доносились упражнения на фортепьяно. "Да, он не один", подумал Женя, проходя через застекленные двери в гостиную.

- Mr. Shelton is not at home.

- I'll wait for him in a drawing room.

- Yes, sir. Mr. Shelton's daughter, miss Tina, sir2.

Девочка-подросток лет двенадцати поднялась из-за фортепьяно навстречу Жене. Она была довольно высока для своего возраста, ее темные, отливающие корицей волосы были свободно распущены по плечам. Строгий покрой серого платья, казалось, подчеркивал еще более то, что перед Женей - маленькая англичанка.

- Oh, excuse me, miss. My name is Egene Chernetskoy. Mr. Shelton ask me to come at six. May I wait for him here?

- Yes, of course, mr. Chernetskoy. Take your seat, please. You have a cup of tea?3

Горничная вышла, затем возвратилась с легким столиком на колесиках. Чай был приготовлен на английский манер: запеченные тоненькие тосты (правда - из питерского черного хлеба), непременный tea был не заварен, а сварен - черный, густой, забеленный сгущенным молоком.