— Что для тебя там, медом намазано? — раздраженно сказала мама.

Игорь стоял в дверях и молчал. Такие разговоры повторялись каждый вечер.

— С тобой разговаривают, — напомнил отец. — Что ты стоишь и молчишь, как чужой?

Обычно отец не участвовал в проработках, но сегодня он смотрел на Игоря с таким видом, как будто был кровно обижен. Сигарета, которую он разминал, прыгала в его пальцах, глаза слезились, а это, Игорь знал, не предвещало ничего доброго.

— Я, собственно, не понимаю, в кем смысл вопроса, — с достоинством сказал Игорь. — Мама спросила меня, намазано ли там медом. Нет, не намазано.

— Смотри-ка, он еще издевается, — всплеснув руками, воскликнула мама, и фотографии, лежавшие у нее на коленях, соскользнули на пол и рассыпались веером. Отец и Нина наклонились их подбирать. — Может быть, ты совсем туда переселишься? Или дожидаешься, когда тебя оттуда выставят с позором?

А Нина, подняв голову, добавила:

— И добро бы красавица писаная была! А то Мартышкина и есть Мартышкина.

— Не тебе судить, — резко сказан Игорь. — Не тебе.

Нина-маленькая, захлопав глазами, умолкла. В ту же минуту Игорь пожалел о сказанном, но исправлять что-либо было уже поздно. Он понял, что сестра сейчас заплачет. И сестра заплакала. Заплакала и поспешно наклонилась к фотографиям, рассыпанным на полу.

— Ну, вот что, — сказал отец и поднялся. — Последний раз туда идешь. Завтра пусть она к нам приходит. Иначе… иначе совсем прекратим это дело.

— Видишь ли, папа, — возразил Игорь, — эту обязанность не вы мне поручили, и не вам решать, когда я должен с себя ее снять. Кроме того, я не понимаю…

— Он не понимает! — перебила его мать. Щеки ее еще больше покраснели и стали совсем пунцовыми. — Мы тут радуемся всей семьей, а он хлоп — и уходит! Чужой — чужой и есть. Ну, погоди, утянет она тебя за собой. Чувствует мое сердце, утянет на самое дно.

Игорь молчал. Это был проверенный способ — дать людям выговориться и тогда уже сделать по-своему.