Первым пошел на мировую отец.
— Утянет — значит, так и надо. — Закурив, он отступил к окну. — Значит, своего характера нет.
— Эк, успокоил! — Мама с досадой махнула рукой. — Может, в школу сходить? Пускай другое поручение найдут…
Игорь стоял в дверях и молча слушал.
— Глупости говоришь, — заметил, не оборачиваясь, отец, а Нина-маленькая все собирала фотографии, и слезы капали на них, стуча, как капли дождя. — Глупости говоришь, не в поручении дело.
— Сама знаю, что не в поручении. Нехорошая она девчонка. Околдовали там его, что ли?
Игорь понял: дальше молчать нельзя, иначе будет сказано что-то непоправимое.
— Я могу идти? — сухо спросил он.
— Иди, что с тобой сделаешь, — ответила мать.
2
Дверь Игорю открыла высокая, статная женщина, так гордо державшая голову, как будто на ней сидела по меньшей мере алмазная диадема.
— А, Игорек, — сказала она ласково. — Добрый вечер. Как раз к чаю.
— Нет, спасибо, — отвечал Игорь, входя. — Некогда. Завтра у Сони ответственный день.
Лицо у Сониной мамы было некрасивое, даже простоватое: круглое, крупно-веснушчатое, с всегда припухлыми, как бы заспанными глазами. Такие монгольские и в то же время белокожие лица бывают у сибирячек. Но в контрасте этого малосимпатичного лица с царственной статью была своя привлекательность: этот контраст будоражил смутные догадки о заколдованной красоте. Впрочем, красота теперь мерещилась Игорю даже там, где ею и не пахло: «чувство прекрасного», недостаточно развитое, то и дело его подводило.
— Сонечка! — нараспев позвала Наталья Витальевна. — Игорь пришел.
Такой зов повторялся ежедневно, но Соня никогда не выходила из своей комнаты, чтобы встретить Игоря: для этого она была слишком горда.