— Здравствуйте, Георгий Борисович, — сказал Игорь уже в гостиной, которая у Мартышкиных по совместительству служила и столовой и спальней родителей.

— А, помощь на дому, — ответил, привставая из-за стола, отчим Сони — невысокий, лысоватый, чернявый человечек, чуть ли не на голову ниже жены. — Ждем не дождемся.

Георгий Борисович сидел за столом в майке, открывавшей тощую буйно-волосатую грудь и худые, как у подростка, тоже волосатые плечи. Он не стеснялся своей хилости, даже как будто бравировал ею и дома ходил исключительно «дезабилье». Так, во всяком случае, выражалась Сонина мама, делая ему выговор, что он опять небрежно одет при гостях.

— Жора, ну что такое? Вечно в дезабилье.

— А чего стесняться, — благодушно отвечал Георгий Борисович, — соседи — все равно что свои.

Игорь был знаком с ним не первый год: вселялись обе семьи в этот дом одновременно, только Георгий Борисович был тогда холост, фамилия Мартышкин принадлежала ему — точно так же, как потускневший «Запорожец» старой модели, заросший сугробами у подъезда (Георгий Борисович называл его «мой маленький Мук»), и кривая трубка с серебряной крышкой, которая лежала рядом с его подстаканником на столе. И подстаканник, вещь допотопная, как трамвай, и трубка, и крупная плешь посреди буйно всклокоченной шевелюры, и неизменно ласково и печально улыбающиеся усы, и смешная фамилия — все шло этому человеку, составляло забавное, доброе целое. Было время, когда Игорь звал его попросту «дядя Жора», но с некоторых пор перешел на имя-отчество.

— А мы уж думали, — проговорила Наталья Витальевна, присаживаясь к столу, — что ты сегодня вообще не придешь.

В отличие от мужа она была так тщательно (волосок к волоску) причесана и так нарядно одета, как будто собиралась в театр. Игорь уверен был, что если бы он ворвался в этот дом среди ночи, крича, как Тиль Уленшпигель: «Т'брандт!», — Наталья Витальевна вышла бы в прихожую безукоризненно и строго одетая и, поправляя венец туго уложенных кос, сказала бы ласково: «А, Игорек. Как раз к чаю».