Приторно-сладкий запах лесного груза наполнял ночь.

На темной реке кишела флотилия судов.

От волнения на реке мерцали огни судовых фонарей и скрипели цепи.

Чтобы попасть на свою баржу, папаше Луво надо было пройти через две шаланды, соединенные мостками.

Он робко продвигался вперед, колени его дрожали, ему мешал ребенок, крепко обхвативший его шею.

Какая темная ночь!

Только слабый огонек озарял окно каюты да полоса света, пробивавшаяся из-под двери, оживляла покой «Прекрасной нивернезки».

Послышался голос мамаши Луво — возясь у очага, она ворчала на ребятишек:

— Да перестанешь ты, Клара?

Отступать было поздно.

Судовщик толкнул дверь.

Мамаша Луво стояла спиной к двери, наклонившись над сковородкой, но она узнала шаги мужа и, не оборачиваясь, сказала:

— Это ты, Франсуа? Как ты поздно!

В шипящем масле жарился картофель; от пара, который шел из кастрюли и тянулся к открытой двери, запотели окна каюты.

Франсуа поставил мальчика на пол, и бедный малыш, очутившись в теплой комнате, почувствовал, как согреваются его покрасневшие ручонки.

Он улыбнулся и сказал немного нараспев:

— Как тепло!..

Мамаша Луво обернулась.

Показав мужу на маленького оборвыша, стоявшего посреди комнаты, она раздраженно крикнула:

— Это еще что такое?

Бывают же такие минуты даже в самых дружных семьях!..

— Сюрприз, хе-хе! Сюрприз!

Чтобы подбодрить себя, судовщик улыбался во весь рот, но в душе он бы предпочел быть еще на улице.

А так как жена, ожидая объяснений, грозно на него смотрела, то он сбивчиво принялся рассказывать о происшедшем, глядя на нее умоляющими глазами побитой собаки.

Малыша бросили родители. Он нашел его плачущего на тротуаре.

Спросили: «Кто хочет его ваять?»

Он сказал: «Я!»