— О, Селина, какой дивный пирог! — вскричали дети в один голос. — И сколько на нем сахару!

— Ну-ка, съешьте сейчас по кусочку, — предложила Селина, протягивая детям по изрядному куску пирога. — А это вот для твоего папы, маленькая моя, и для твоей мамочки, мистер Филипп!

— Ах, Селина, вы ужасно добрая! — воскликнул мальчик, набивая рот. — Я и то говорил Дее, что вы привезете нам из деревни гостинца!

— Можно мне оставить половину на завтра, Селина? — спросила Деа, медленно прожевав часть своей порции.

— Конечно, дитя мое, можно, если тебе этого хочется; бери же узелок и клади в корзину. Это будет тебе на ужин!

Дрожащими руками взяла Деа узелок, и глаза ее сияли, когда она говорила:

— О, Селина, как вы добры! Бедный папа́ будет так рад.

— Знаю, золото, знаю; вот увидишь, я продам нынче для твоего папа́ хоть одну фигурку, не будь я Селиной: меня знают в этих местах давно, с самой войны! Мой старый барин был директором банка. Видите ли, детки, до войны в этом банке была куча денег, — так вот он и позволил мне поставить здесь стойку, и сказал: «Селина, ты здесь разбогатеешь!» Положим, я не разбогатела, но малую толику сколотила и вполне могу сделать кое-что для тебя, золото. У тебя нет мамы, крошка, уж я тебе как-нибудь помогу продать твои фигурки! Ты устала и совсем сонная, дитя; садись на мой стул и вздремни здесь в тени, а я буду высматривать покупателей.

Деа не ждала вторичного приглашения. Ее голова немилосердно болела, веки отяжелели от ночного бдения, и девочка не замедлила расположиться в необъятной тени Толстой Селины; уткнувшись бледным личиком в белый передник доброй женщины, она уснула так же безмятежно, как и собака, прикорнувшая у ее ног. А Филипп, усевшись у подножья массивной колонны, болтая ногами и тихо насвистывая, стал поджидать покупателей, о появлении которых Селина говорила с такой уверенностью.