– Давай катись отсюда, пока цел, – сказал долговязый малый лет пятнадцати.
– А чего ты мне сделаешь?
– Давай уходи, говорю, а то как дам сейчас! – закричал долговязый и поднял с крыши деревянную рейку длиной с полметра.
– Федор, мы уходим! Федька, последний раз говорю, – сказал Слава.
Но Федя отмахнулся от приятелей и, скрестив на груди руки, уставился на долговязого.
– Ну, брось! Ну, бросай! Ну, чего же ты не бросаешь?
Рейка, крутясь, перелетела через улицу и угодила Славе в плечо. Радисты бросились к приставной лестнице и стали быстро спускаться во двор.
– Всё! Теперь газуем! – удовлетворенно сказал Федя и легко, вприпрыжку, понесся по тротуару.
III
Радиолюбители хотя и выбежали на улицу, но от дальнейшей погони отказались.
Пробежав метров сто, ребята пошли шагом. – Здорово, а? – сказал Федя. Если бы мы тому, длинному, попались – тогда всё! Тогда бы от нас только мокрое место осталось.
– Дурак! Идиот! – прошептала Луна. Председатель поднялся на цыпочки и, вытаращив на Федю глаза, затряс перед ним головой.
– Знаешь, Федор... Я думал, что ты хоть за лето поумнеешь, а ты ведешь себя как... как дошколенок. И вот что, Федор: если ты... если ты еще раз выкинешь при мне такую штуку, тогда... тогда... давай кончим нашу дружбу. Хватит с меня!
Федя долго и очень серьезно посмотрел на Славу и ничего не ответил. Прошли полквартала, Федя молчал. Прошли целый квартал, Федя не произнес ни слова. Ната несколько раз искоса взглянула на него. Жесткие каштановые волосы, которые вились упругими колечками, торчащие скулы, большой рот, вздернутый нос с широкими ноздрями – все это было у Феди грубоватое, мальчишеское, зато глаза у него были такие, что могла бы позавидовать любая девочка: огромные, темные, с густыми и длинными ресницами. Сейчас эти глаза смотрели вдаль так грустно, так меланхолично, что у Луны запершило в горле.