— Силу большую имеет, — опять открыл рот Виталя. — Для тех, кто там, Лопоухий кивнул на другой берег Невы.

Я поблагодарила Виталю с Димой от имени телезрителей и от себя лично, и мы, довольные друг другом, расстались. Малява осталась у меня.

Джип отъехал, я велела Пашке выключать видеокамеру и двигать в машину, где вручила ему термос. Оператор вылакал половину, потом поднял на меня глаза. Пашка, судя по их выражению, начинал немного соображать. До этого работал на автопилоте.

— Ты в самом деле хочешь это в эфир дать?

Или это ты для себя выясняла?

— Ив эфир, и для себя, — ответила я.

Вечером, дома, я приготовила еще одну маляву. От себя лично. Тому, ради которого я занялась тюремной тематикой.

— Что это ты вдруг стала снимать сюжеты про «Кресты»? — спрашивали одни знакомые.

— Что это ты вдруг стала писать про тяжелое положение заключенных? интересовались другие.

— Что это ты вдруг повадилась брать интервью у тех, кто успел побывать «за забором»?

Просто в «Крестах» (вдруг?) оказался человек, которого я любила.

Люблю.

Поняла, что люблю, когда он оказался там.

И что мне никто не нужен, кроме него. До этого я боролась с собой. Вернее, во мне боролись женская гордость и любовь. Раньше гордость побеждала. Но когда он попал в «Кресты», победила любовь. Я поняла: это мой шанс заполучить его обратно и «сохранить лицо». И что я использую все свои журналистские связи и контакты, установленные за годы работы криминальным обозревателем, чтобы его оттуда вытащить. И установлю новые, найду каналы.

Любой канал. Ментовский, гуиновский, * * *

Телевизор, стоявший в камере, казалось, работал двадцать четыре часа в сутки. Вначале он дико раздражал Сергея, как, впрочем, и многое другое. Потом Сергей привык и перестал реагировать на звук.