Бабушка все не уходила, и у Гоши в который раз мелькнула шальная надежда — вдруг она хоть сейчас передумает? Вот так, в последний момент. Подскочит к директору, выхватит у него эти несчастные бумажки, крикнет, как она умеет: «А провалитесь вы все вместе с вашим интернатом! Поехали, Гоша, домой! Как-нибудь проживем! Ты мне родной внук! Я тебе родная бабка! Никому не отдам!» И увезет домой. И все! Бабушка, миленькая, ну давай, решай, хватай внука родного, тащи домой! Ну? Гоша украдкой глянул на нее. Жмется к стенке маленькая никчемная старушенция с красным носиком. И улетела последняя надежда. Слабенькая надежда, нелепая, но была. А теперь — все, нет никаких надежд. Стол, окно, директор.

— Георгий, — Андрей Григорьевич пожевал толстыми губами. — Жора, что ли?

— Гоша он, — подала голос бабушка. — Он послушный, воспитанный. Всю душу ему отдавала. А молчит, потому что растерялся. Мы, Нечушкины, всегда теряемся в незнакомой обстановке. А потом — ничего. Он не хулиган, нисколько даже. Ничего такого не предполагайте. Участковый Чемыхин к нему придирался не по делу. И учительница математики тоже придиралась — двойки со зла ставила. Заступиться некому. Он скромный, стесняется. Правда, Гоша?

Он молчал. «Прямо, стесняюсь. Еще чего?» Ковырял носком ботинка ковер, искоса поглядывал на директора.

Врет бабушка. Гоша никогда не теряется, глупости. В конце лета Гошу и Стасика забрали в милицию, Гоша и там не растерялся. А тут, подумаешь, интернат.

В милиции бабушка чуть не разнесла всю их детскую комнату. Она кричала:

— Из-за пачки паршивого печенья! Чихал он на ваше печенье и на весь ваш «Универсам»! Одно название, а колбасы нет!

И еще она орала милиционеру Чемыхину, что Стасик законченный уголовник и его надо посадить в колонию сию минуту. А Гоша хороший, и его надо отпустить сию минуту.