И по хозяйству Валентиныч много чего делает. Ну а как иначе? Север бездельников и хитрых, отлынивающих от работы, не любит. И зачастую – наказывает.
Николай разлил свежезаваренный кофе по кружкам. В динамике что-то щелкнуло, затем в вагончике сквозь шорох и треск послышался хрипловатый мужской голос:
– Гиацинт… вы… язь!! Гиацинт… вы… ня… лышите?
Голышев, едва не опрокинув стул, выбрался из-за обеденного стола и метнулся к терминалу.
– Гиацинт на связи! Я вас слышу! Астра?! Говорите же!
Из динамика некоторое время долетали царапающие шорохи. Голышев повторил вызов. Наконец послышался мужской голос; он был слабый – на грани шепота. А временами исчезал, как будто обрывки речи уносило шквалистым ветром.
– …апали… озле… апасным выходом… потом…еследовали…
Рука Голышева сжимала трубку так, что побелели костяшки пальцев.
– Антон, это ты? Говори громче! И четче, а то не могу разобрать!
В ответ прозвучала неразборчивая реплика…
– Повтори, не понял! Антон, где вы находитесь?! Нужна ли помощь?! Говори… я тебя не слышу!
Из динамика послышалось что-то вроде всхлипов. Затем – уже более явственно, но тоже не слишком разборчиво – прозвучало:
– …озле… ого лагеря!.. ранен… мы делали съемку… видели… паратуру… они… апали!.. ались… теряю сознание… одному мне… не… не…
У Пинчука – почему-то – в эти минуты волосы встали дыбом. И мурашки противные по телу побежали…
Он облизнул пересохшие губы. Похоже на то, что ребята попали в беду. Что у них какие-то крупные неприятности. Он тоже, как и Голышев, узнал голос Антона Кривцова. И то, что он услышал – равно как и то, каким голосом и с какими интонациями это говорилось, – ему очень не понравилось.