Ту, где я голеньким лежу на шкуре белого медведя! Но ты пишешь, что фотография должна быть самоновейшей! Я, разумеется, сломя голову помчался к фотографу и очень обстоятельно объяснил ему, зачем мне так срочно понадобился снимок. Иначе, сказал ему я, моя Луизерль не узнает меня, когда я приду на вокзал встречать ее! К счастью, он меня понял! Так что ты вовремя получишь фотографию. Надеюсь, воспитательниц в пансионе ты все же не тиранишь так, как своего папу, который тысячу раз тебя целует, шлет приветы и очень по тебе скучает!»

— Здорово! — говорит Лотта. — И как весело! А на снимке у него такой серьезный вид!

— Наверно, он просто постеснялся смеяться у фотографа, — предполагает Луиза. — С другими него всегда строгое лицо, но когда мы одни, он бывает такой смешной…

Лотта крепко сжимает фотографию в руках.

— Я, правда, могу взять ее себе?

— Конечно! — говорит Луиза, — я для того и просила ее прислать!

Толстощекая Штеффи сидит на скамейке, держит в руке письмо и плачет. Но совсем беззвучно. Просто слезы в три ручья льются по ее круглому неподвижному, совсем еще детскому лицу.

Труда, проходя мимо, с любопытством останавливается, потом садится рядом и выжидательно смотрит на Штеффи. Подходит Христина и садится с другой стороны. Подбегают и Луиза с Лоттой.

— Что стряслось? — спрашивает Луиза.

Штеффи продолжает беззвучно плакать. И вдруг, потупив глаза, ровным голосом произносит:

— Мои родители разводятся!

— Какая подлость! — кричит Труда. — Тебя услали на каникулы, а сами такое учинили! И за твоей спиной!

— Наверное, папа любит другую женщину, — всхлипывает Штеффи.