- Привет, шакал! - сказал Мишенька.

- Зорово, шавка! - ответил я.

Такие у нас отношения.

Мишенька сел рядом со мной и сейчас же навалился на меня плечом, еще и локтем в бок больно ткнул. Человек этот с ужасными привычками: во всем от него неудобства и неприятности.

- Скажи честно, надуть меня собираешься? - Мишенька стал открывать свой портфель и поддал мне локтем еще раз - под ребро.

Я его тоже под ребро ткнул. Мишеньку только так и можно вразумить. Наверно, я больно его ткнул: лицо у него стало злым, даже голос дрожал, когда он говорил:

- Шакал, ты меня надуть хочешь! Признавайся!

- Слушай, - сказал я, - давай договоримся: ты меня шакалом не будешь называть, а я тебя шавкой.

Я боялся, как бы мои недоброжелатели не переняли у Мишеньки этого слова. Но, видно, под ребром у Мишеньки все еще болело.

- Шакал! Шакал! - кричал он и уже злости своей не скрывал.

Он вскочил на ноги, чтобы я видел во всей красоте его новенькие джинсы: фирмак, "врангеля"! Но я делал вид, что не замечаю их, хоть Мишенька выставлял то одну ногу, то другую, только что не сказал: "Присмотрись-ка!" Но я и тогда бы не заметил: я несимпатичным людям такой радости не доставляю.

- Послушай, шакал, - сказал Мишенька, - я же знаю, у тебя есть две жвачки. Дай их мне и бери марку.

Я понимал, в чем дело: когда человек в таких джинсах, настоящей итальянской жвачке цены нет. Входишь в класс, здороваешься со всеми за руку, а потом на виду у всех достаешь жвачку с таким видом, будто у тебя их полный карман, разворачиваешь и суешь за щеку. В общем, Мишенька уже прямо-таки умолял меня. А жвачку мою в это время жевала Танюшка.