Мне повезло: Света появилась, когда я еще писал. Только можно ли это считать везением? Люсеньке она улыбнулась, а в мою сторону так повела глазами, что стало ясно: теперь я для нее - тьфу! Она мне начала выказывать знаки неуважения. И откуда у нее взялось столько этих знаков! Она села на диван рядом с Люсенькой, а получилось: Люсенька не то что ты. Она стала Люсеньке что-то шептать на ухо, а получилось: вот с ней-то я разговариваю. А когда Света засмеялась каким-то своим словам, то можно было не сомневаться: о ком бы эти слова ни были, смеется она надо мной. Умеет, ничего не скажешь. Света взяла Люсеньку за руку, притянула к себе еще ближе и шептала еще долго с очень обидными для меня смешками. И как она заботилась о том, чтобы я ничего не услышал! Как будто я такой человек, что подслушивать стану.
- Хотела делать уроки с тобой, да расхотелось. - Света брезгливо посмотрела на меня - и дурак бы понял, почему ей расхотелось.
Я растерялся: никто еще с Дербервилем так не обходился.
Люсенька и не подумала скрывать, что она поняла, почему Света ушла.
- Вот так, Быстроглазик, - сказала она. - Света тебя осуждает. Ты плохо с Вовиком обошелся. А он такой добрый.
- Расхваливай, - сказал я. - Разве ты поймешь, какой это человек?
- Какой?
- На многое способен, - сказал я. - Если хочешь знать, он клин способен между сыном и отцом вбить. В семейные дела суется!
Люсенька всплеснула руками:
- Что ты такое говоришь?!
Больше мне не хотелось слушать ее учительский голос. Я даже подумал, что чересчур уж она хорошая на вид, - наверно, неискренний человек.
- Ты не обижайся, - сказала Люсенька. - Правда - хоть и горькое, но полезное лекарство.
Это уже было совсем невыносимо.
- Ты опять со мной как с первоклассником!
- Быстроглазик, - сказала Люсенька, - я давно уже перевела тебя в четвертый.
На лестнице я понял: у человека, который в туалете портфель окропляет, все так и должно получаться. Дальше еще хуже будет! Меня уже не радовало, что все происходит закономерно. Я готов был предпочесть научной логике суеверные представления. Хорошо, что я знал, какой суеверия вред принесли людям. Я быстро стал переключать себя на научное мировоззрение, возился, возился, но дело шло с трудом, а когда, наконец, удалось, то мне открылось такое, что лучше бы я остался суеверным.