- Я добра тебе хочу, - не выдержала вторая продавщица. - Хочешь, я тебе такое место подберу, три плана будешь делать? А здесь у тебя что за план? Здесь ты только на совесть мою жмешь. Долго ты жать собираешься?

- Не понимает, - сказала моя продавщица, - спихивает меня ногами и еще жалуется, что стыдно ей это делать. Ты мне скажи, откуда такие люди берутся?

- Ха! - сказал я. - Матери их такими рождают. У нас в классе тоже такой гад есть. Своего товарища с парты ногами спихнул: "Иди, говорит, отсюда. Я с другим сяду!"

- Насовсем спихнул? - заволновалась продавщица.

- Где там, - сказал я. - Его же учительница и пересадила. Он тоже ревнивый. Он того парня, которого спихивал, к своему отцу ревнует. Понимаете, его отец того парня любит. За доброту и талант, а сына своего просто за то, что он сын. Как вы думаете, должен он его ревновать? Ведь все же он клин между отцом и сыном вбивает.

- Да какой клин? - сказала продавщица. - Какой клин, что ты? Пусть радуется, что у него отец чужих любить умеет. Свое само любится, а чужого надо уметь любить. Я знаю: тридцать лет училась. Я тут каждый камушек полюбила. О детях не говорю - они мне ладошки подставляют!

- Так вы думаете, этому, что спихивал ногами, извиниться надо?

- Извинись обязательно, - сказала продавщица. - Раз его отец твой любит, значит, он хороший... не смотри на меня так, я догадливая. Я столько на людей смотрю, что все про них понимаю.

- Ладно, подумаю, - сказал я. - А пока я пошел. Одна девчонка скоро должна появиться, нужно спрятаться.

Я спрятался в парадное. Я вел оттуда наблюдение за улицей и думал: "Что это я за разговор с продавщицей вел? Зачем наговаривал на себя? Чувала выгораживал. Сам себя пусть выгораживает. Он - себя, я - себя: такие правила".

Появилась Света Подлубная. С тетрадками в руке она шла к Люсеньке. Когда я выскочил из парадного, она вздрогнула и пробормотала: