И вот они с Мишей Поляковым, соседом по парте, бегут через замерзшую Неву. Сзади и сверху ревут заводские гудки, истошно звенят вставшие на мосту трамваи, а им надо, непременно надо добежать до другого берега, пока не кончится этот страшный, дерущий всю страну вой - хоронят Сталина. А над ними - весеннее, яркое небо и вокруг снег - белый-белый, до рези в глазах.

Петр проснулся от бьющего в лицо солнца - ложась, он не задернул шторы. Тело и голова были легкими, он чувствовал забытую бодрость и редкое теперь вдохновение, когда слова возникают одно за другим, без раздумья и не вымучиваясь.

Выпив холодный позавчерашний чай с куском бородинского хлеба, он сел к столу. Писал начерно, не заботясь о стиле, добавляя к тому, что слышал от брата, слышанное от других:

"Войну помню смутно - мне только исполнилось пять. Было очень холодно, потом нас увезли. Поезд остановился, все бегут, кричат - кругом взрывы, как потом видел в кино. Мама внизу кричит: "Прыгай, прыгай!", а я боюсь, пока меня не толкнули и я упал из теплушки прямо ей в руки. Она меня куда-то тащила, потом бросила на землю и легла сверху, я чуть не задохнулся. Жуткий ужас, вы слышите - я до сих пор чуть-чуть заикаюсь. Скажу как врач - от такого шока я мог вообще потерять речь...

Но то, что было в год смерти Сталина, намного страшнее. Все началось осенью. Мама преподавала в вузе, а 1 сентября осталась дома - ее выгнали с работы. Через несколько дней они с отцом объяснили - их могут в любой момент арестовать, а меня с Петей отправить в детдом. Я должен заботиться о младшем брате- больше некому.

Нас всегда учили, что арестовывают и высылают шпионов или космополитов. Но почему врагами вдруг стали мы, я не мог понять.

У нас были две самодельные котомки, побольше - для меня, поменьше для брата. Сверху пришиты белые тряпочки и по ним химическим карандашом наши имена, фамилии, даты рождения. Родители каждый день напоминали, чтобы ни в коем случае не забыли. Я их вижу, как сейчас, - скукоженные на двух больших стульях у двери...