Хашиме и правда казалось, что ее Ак-Юлдуз красивее всех верблюжат на свете и все у нее особенное, не такое, как у других.

— Ножки-то какие длинные, — восхищалась она. — Побежит — никто за ней не угонится. А горбики какие красивые, ну точно у настоящего верблюда, правда, Атамкул? <— Глупости ты болтаешь, — солидно отвечал Атамкул. — Не видала ты верблюжат, что ли? Все одинаковые.

— Не все, не все! — спорила Хашима и чуть не плакала от обиды. — Вот, белая звездочка на головке так и светится.

Но Атамкул презрительно пожимал плечами: он уже взрослый, в Дальверзин дна раза ездил, что ему с девчонкой над верблюжонком ахать…

Вот еще невидаль! — небрежно отвечал он. — Паровоз, это тебе не верблюд, целый город сразу везет, не устанет. Я еще немножко вырасту и железную дорогу строить буду, вот что.

Ничего строить не будешь, — сердилась Хашима, — не позволят. Слышал, что отец сказал? «Как отцы жили, так и нам жить надо». Вот.

Ну и живи! — огрызался Атамкул. — По-старому и продадут, как корову. Так тебе и надо. А я убегу!

Но чаще дети не ссорились, а дружно, сидя на уступе скалы, следили за стадом овец, за красавицей Нар-Беби, за Белой Звездочкой. Разговоров хватало. Атамкул не уставал рассказывать, что видел и слышал в Дальверзине.

— Сам видел — школа новая, окна большие и в окна видно:-дети сидят и слушают, а учитель им все что-то рассказывает.

— И я тоже хочу с тобой, — повторила Хашима. —

Девочки-казашки тоже там учатся? Ладно, пусть только отец не позволит — вместе убежим!

Аул у подножия Могол-Тау был полукочевым. Казахи весной пахали землю и сеяли ячмень, а когда степь выгорала, уходили на лето со стадами выше, на горные луга, и возвращались оттуда только собирать урожай. В этом году весна была ранняя, дождливая и теплая, сев подходил к концу, вскоре надо было собираться на летние места.

Дети очень этому радовались.