— Тише, ребятушки…

Сердце разрывается у Собинки. Легко ли глядеть, как стража раненого человека, точно мешок, поволокла? Помочь бы, да лошадь оставить боязно. А ну как уведут?

Вскрикнул от боли беглый ордынский пленник. Решился Собинка. Маленького, в латаной одёжке мужика, что поблизости случился, попросил:

— Покарауль лошадь, Христа ради! Человеку надо помочь.

Мужичонка заморгал белёсыми ресницами. Не сразу понял, о чём речь. А потом согласно замотал жидкой бородёнкой.

— Иди, касатик. В целости сохраню твою лошадку.

Собинка ловко просунулся между стражниками и Евдокимом. Перекинул его руку себе на плечо, прикрикнул сердито:

— Пошто живого человека волочёте, ровно куль муки? А как помрёт? Чем оправдаетесь перед великим князем?!

Оторопели стражники. Молодой румяный сын боярский Василий Гаврилов, который ими распоряжался, велел:

— Легче, ребята. Не испустил бы дух прежде времени…

В великокняжеских палатах ждали ордынского пленника нетерпеливо:

— Что долго? — сердито спросил Ощера.

Василий Гаврилов виновато пояснил:

— Слаб больно. Опасались, кабы не помер дорогой.

— Живучи они, — проворчал окольничий, однако браниться не стал.

На Собинку никто не обратил внимания. Вытер пот — тяжёлый был Евдоким. Огляделся.

Много людей набилось в великокняжеские покои. Собрались главнейшие бояре, князья служилые, дьяки важные, церковные властители. Дворяне и дети боярские жались по стенкам. Они тут наименьшие. У стены на лавке, застеленной алым сукном, — сам великий князь Иван Васильевич. Не старый еще, лет сорока в ту пору. Одет по-буднему, проще многих бояр и князей, что толпились вокруг. Взглядом сумрачен и тяжёл. Скользнул из-под густых чёрных бровей тёмными глазами — лёг Собинке на душу трёхпудовый камень.