И, как выходило из новости, принесённой ордынским пленником, ошибся.

Дурная весть быстрее птицы летит.

Вскорости загудел в скрытой лесами Москве один колокол, за ним другой, третий… И через малое время надрывно и страшно кричали и плакали все московские колокола: «Орда идёт! Горе всем — старым и малым! Горе!»

А потом в сполошном перезвоне словно бы послышалось другое: «Собирайтесь все! Собирайтесь все! На защиту! На защиту! На защиту!»

Ордынский пленник, звали его Евдокимом, морщился от колокольного звона:

— Зачем так… Великому князю надо бы донести прежде…

— Нет, друг, — возразил дед. — Дело это не одно княжье, наше общее.

Въехали в московский посад. А он словно растревоженный муравейник. И слухи один другого страшнее. Говорили, будто многие русские города разграбила и сожгла Ахматова Орда.

Сосед шептал на ухо соседу:

— Что города… Хан уже под Москвой. Вот-вот займёт посады…

От тех слухов суматоха повсюду. Кто скарб в огороде закапывает. Кто запрягает лошадей бежать из Москвы. Валит народ за кремлёвские стены, схорониться в крепости от новой беды.

Однако много и таких, которые принялись точить топоры, вилы, а у кого были, пики. Дабы встретить непрошеных и незваных гостей как должно.

Едва Глазовы вкатили во двор, подле ворот конский топот и громкий стук в несколько кулаков:

— Отворяй!

Переглянулись мужики.

А в ворота грохают пуще прежнего. И сердитый крик:

— Оглох, что ли, Михей! Отворяй, сказано!

Кивнул дед отцу Собинки. Тот откинул засов.

Во двор — всадники на взмыленных конях. Трое из великокняжеских близких людей. Старший — признал и удивился Собинка — Иван Васильевич Ощера, окольничий великого князя, один из самых при нём высоких чинов. Позади — дюжина конников попроще. Посадский староста Вавила среди них.

— Ты, что ли, Михей Глазов? — Окольничий сгоряча чуть не затоптал деда конём. — Отвечай!