– Монашка? Старьевщик? Между полуночью и двумя часами ночи? Ничего не понимаю.

– И я не понимаю. Сначала думала, барин сам отпер, циркачку ждал. Да почем знать, не хотела лишнего вам говорить. Потом, думаю, а ну как вскрытие покажет отравление. Меня и обвинят. Мне на каторге губить свою молодость не хочется. Вы мне не верите, а я этот проклятый котелок и флакон барину не приносила.

Уязвленный Вирхов остановился.

– Вы думаете, что синьорина Чимбалиони могла умертвить господина Сайкина?

– Кто угодно мог, – ответила Манефа, – его все ненавидели.

– Это вы преувеличиваете, – возразил Вирхов.

Он посмотрел еще раз на Манефу – нет, нет, если бы она была причастна к смерти издателя Сайкина, она бы и флакон не только протерла, но и убрала с глаз долой и котелок проклятый. Бабешка начитанная, времени у нее было предостаточно, чтобы все подозрительное убрать, и бумажные обрывки в том числе. Кто-то приходил к Сайкину ночью.

Отпечатков на ручке двери, конечно, не вернуть. Да и следы на лестнице затоптаны безвозвратно. Но все-таки, все-таки, если в утверждениях Манефы есть истина, кто-то должен был видеть ночного визитера? Ну не Спиридон, он в это время нежился в постели с Манефой, но кто-то еще! Есть и извозчики, и городовые, и бессонные старики, которым не дают спать буйные ноябрьские ветры, грохочущие жестью на крыше и воющие в печных трубах…

Размышления следователя прервал телефонный звонок. Взяв трубку, Вирхов услышал голос полицейского анатома.

– Уважаемый Карл Иваныч! Понимаю ваше нетерпение. Спешу уведомить до прибытия официальной бумаги: вскрытие показало, покойник умер от внезапной остановки сердца. Судорожное сокращение сердечной мышцы. Нет, разрыва тканей и сосудов не имеется. Сами ткани не изменены, отравление маловероятно. Можно сказать, исключено на девяносто девять процентов. Химический анализ тканей требует времени, так что ждите скорого подтверждения.

– А котелок? А флакон? – Вирхов в растерянности смотрел на Манефу и думал, слышит ли она то, что звучит в телефонной трубке?