Началась паника. Дамы, роняя стулья, бросились к дверям. Доктор Коровкин схватил Муру за руку и бесцеремонно повлек в боковую дверь, в стороне мелькнул растерянный Холомков. Дальнейшего Мура не видела, ибо усмирение пророчицы проходило уже без нее. Потрясение было настолько чудовищным, что девушка без сил опустилась в кресло.

– Боже! – пытаясь справиться с дрожью, Мура выдохнула. – Какие ужасные слова! За что она так нас ругает? Что такое «пинюгать»?

– Узнаем на суде, – озабоченно ответил доктор, – на Страшном. Сидите здесь, никуда не двигайтесь, я схожу за Брунгильдой. Надеюсь, она не лежит в обмороке за кулисами.

Однако Брунгильда явилась перед бледной, все еще сидящей в кресле Мурой сама, и не одна, а в сопровождении изящного, тонкого господина с задорной бородкой и пышными гусарскими усами. Глаза его, устремленные на невозмутимую Брунгильду, светились нежным лукавством. Спасаясь от пророческого припадка Дарьи Осиповой, Брунгильда скользнула за кулисы, где едва не столкнулась с господином Скрябиным. Тот отступил на шаг – и бесшумно зааплодировал пианистке. Необходимость успокоить сестру и сопровождавшего их друга семьи заставила Брунгильду прервать сыпавшиеся на нее комплименты и отправиться на поиски.

– Моя сестра, Мария Николаевна.

– Александр Николаевич, – хрупкий, как эльф, композитор поклонился и поцеловал ручку Муре.

– Машенька будущий историк, – пояснила Брунгильда, – ни стихов не читает, ни музыкой не увлекается.

– А я, знаете, очень люблю и ценю господина Бальмонта! У него острый, тонкий и гибкий стих! – Скрябин застенчиво-нежно улыбнулся. – Но и к истории я неравнодушен, особенно к средневековой. Сейчас штудирую Данте. А вы?