Мура выпрямила спину и украдкой взглянула на Клима Кирилловича – в его взоре читалось восхищение. Она на минуту прикрыла глаза, чтобы полнее прочувствовать всю красоту и гибкость звука, лирическую утонченность и изысканность скрябинской музыки. Но только на минуту – предаться наслаждению ей помешало ощущение, что на нее кто-то смотрит. Мура поежилась, открыла глаза и осторожно повернула голову налево. Да! Возле тяжелой оконной портьеры стоял, скрестив на груди руки, мужчина и смотрел на нее тяжелым взглядом! Мура тут же отвернулась, но успела зафиксировать облик незнакомца – длинное худое лицо без бороды, тонкий нос, высокий лоб, русые кудри до плеч. Какой-то необыкновенно высокий белый воротник, перехваченный бантом.

Мура с трудом удерживалась, чтобы больше не оборачиваться, – этот мрачный взгляд не мог принадлежать Александру Ивановичу Скрябину! И потом, незнакомец слишком молод. Двадцать с небольшим.

– Не вертитесь, – шепнул ей сквозь зубы доктор Коровкин, – Брунгильда сегодня превзошла самое себя!

Отзвучал пламенный натиск финала, восхищенная публика замерла, переживая последние моменты экстаза. Наступила полная тишина, которая через мгновение обещала взорваться овацией. Но вместо оваций тишину разорвал дикий вопль:

– А-а-а! Гниды подфилые, выжмудки перемузданные! Пережущерились? Шалыги вам в тетебенники! Да щoб переблюзднули! Паскуды перебенденные! Помойных засучеков подсуеживать хизнули? А-а-а! Жупянищи! Оглуздки бухвостые! Подсымокить отродье подрочное! Поямки! Пинюгать вшилястым подлязникам! Пинюгать захлючкам! Перечертыжничать на Страшном суде да подъерзныкивать!

Позабытая всеми юродивая внезапно сорвалась с кресла и бросилась к вазону с цветами. В мгновение ока она шваркнула неподъемную тяжесть в своих охранниц, но промахнулась – дамы спрятались за спинкой кресла.

Мура видела, как резво вскочила с табурета Брунгильда и, обойдя рояль, пыталась скрыться за сценой. Есть все-таки у ее старшей сестры интуиция – ибо безумная Дарья Осипова метнулась именно к табурету, схватила его и начала мозжить им ни в чем не повинный инструмент. При этом уста ее, открывая поредевшие зубы, продолжали изрыгать невиданный поток ругательств.