Впрочем, юный кандидат на судебные должности не знал, о чем ему более мечтать, – о том, чтобы лицезреть отважную синьорину Чимбалиони в воздухе или в ее гримерке, где она будет так близко, что удастся разглядеть ее во всех подробностях.

С Литейного извозчик свернул на Симеоновскую улицу, переехал по мосту через взбухшую Фонтанку и с трудом отыскал на запруженной экипажами и «ваньками» площадке место, где можно высадить пригревшегося под суконной полостью седока.

Здание цирка окутывала плотная пелена из снежной мороси, но даже она не могла скрыть праздничного сияния гирлянд из разноцветных электрических лампочек, обвивавших фасад, вход, окна. От хлеставшей в глаза, слепящей мокряди, от ярких огней, решительно пробивавшихся сквозь влажный мрак петербургской ночи, – Павлу Мироновичу казалось, что сказочный дворец, куда ему предстояло войти, колеблется, того и гляди растает в тумане.

Внутри было тепло и сухо. Швейцар с почтением принял верхнюю одежду от молодого человека при исполнении служебных обязанностей; другой цирковой служитель, в зеленой с золотом униформе, проводил Павла Мироновича в зал, где восседали нарядные дамы и барышни, мужчины в штатском, военные, купцы с окладистыми бородами, дети, – синьорина Чимбалиони готовилась к номеру и никого не принимала.

Павел Миронович удобно устроился в предложенном ему кресле и с удовольствием уставился на покрытую желтыми опилками арену, где под звуки бравурной музыки ходили на задних ногах, как маленькие собачки, шесть вороных лошадок, одной величины, с пучками из розовых и голубых перьев на голове. Повелевал ими стройный дрессировщик с длинными черными, немного волнистыми, волосами. Потом лошадки убежали, за ними последовал артист в обтягивающем белом с блестками костюме, и на смену им явился пожилой, с седыми висками наездник: серый в яблоках жеребец выделывал па марша, польки, вальса, галопа и даже танцы с пантомимой.