Хотелось деду Хоботьке выругаться во весь голос, дать выход гневу — и не смог, согнулся от резкой боли в гортани. Откашлявшись, он подобрал ружье с дороги и прошептал хрипло и яростно:

— До господа бога добрался? Повертай обратно! — И полез опять в ящик. Курганный молча занял место на передке.

А потом на таборе в темноте каялся он перед Хоботькой, сулил тысячи, плакал, просил прощения, молил не выдавать.

— Кормилась коза чужими садами, отдувалась своими боками! — хрипло шептал дед. — Не такое у меня нутро, чтобы прощать паразитам. Хуторян на суде попросишь, может, смилуются… Распрягай лошадей, мешки пускай лежат, где лежат! Чтоб тебя разорвало на части!..

И еще страшнее ругался дед, считая мешки с пшеницей и подсолнечником. Их было восемь.

Пообещав Курганному всадить в него дробь из обоих стволов, дед Хоботька закрыл его в амбаре на замок. Сам же долго еще боролся с головокружением и усталостью, пил воду, превозмогая боль в горле. Потом закурил. Это немного помогло, хотя шея совсем одеревенела и не слушалась.

Ветер по-прежнему гулял по табору, тряс камышовые навесы, нес через кучи зерна круглые кусты перекати-поля. Но к привычным голосам степи в эту ночь примешивались новые звуки — жалобные, ноющие:

— Отпусти, дедусь, душу грешную на покаяние. Шутковал я, убей меня господь-бог!

Придерживая голову левой рукой, дед Хоботька правой крутил кукиш и тыкал им в сторону амбара, где находится Курганный.

— На-ка, выкуси! — горячо шептал он и осторожно притрагивался к шее. — Шутковал, говоришь? Бандюга, свернул вязы человеку и еще надсмехаешься! Солнце взойдет, я покажу тебя хуторянам, как того волка в клетке. Ишь ты, шутковал… Шутковал волк с конем да в лапах зубы унес…

Чрезвычайное происшествие

Недавно дед Хоботька снова влип в историю. И влип так крепко, что только случай спас его от суда.