Все началось с обстоятельства очень загадочного и странного — с пропажи Музуля Юхима Петровича.

Музуль несколько лет председательствовал в хуторе Вербном. После укрупнения колхоза его оставили временным бригадиром.

И остался Музуль в своем хуторе, в новом кирпичном доме с двумя жестяными петухами на крыше.

Перед исчезновением он заметно поправился. Это отметил не только счетовод Зиновий Кириллович Выпрыжкин, старый соратник Музуля, но и дед Хоботька.

— Лучше черт, чем временный бригадир! — сказал однажды дед, так как знал: если поправляется временный бригадир, то начинает таять бригадное добро.

Дед Хоботька был прав. Как только принял Музуль бригадирские дела, усиленно стал испаряться мед, потерялись двадцать пять поросят, сплыл камыш, хотя и наводнения не было, усохло две тонны «белого налива»… Короче говоря, все, что только могло испаряться, усыхать, сплывать, при Музуле-бригадире стало активно испаряться, усыхать и сплывать.

Счетовод Зиновий Кириллович в раздумье крутил прокуренные усы. Все у него находило оправдание — не подкопаешься: бумажки, подписанные Музулем, подшиты; усушку, утруску и так далее узаконили «мы, нижеподписавшиеся».

А вот как быть с пропажей самого бригадира? Как сформулировать это явление, Выпрыжкин не знал. Не мог придумать, к какому же разряду узаконенных потерь отнести исчезновение Музуля: утек ли он, усох или вообще испарился?

— Остатки же должны быть, остатки! Всегда от чего-нибудь что-нибудь остается, — говорил себе Выпрыжкин. Кто-кто, а Зиновий Кириллович разбирался в законах химии и физики, действующих в закромах кладовой.

Два дня в бригадной конторе говорили тихо и ходили на цыпочках, словно там лежал покойник. Полногрудая, белолицая жена Юхима Петровича все время судорожно всхлипывала и порывалась причитать. Выпрыжкин, еле сдерживая рыдания, уговаривал ее: