— Ясно! Как божий день, ясно!.. У меня же детки маленькие… Они — это он, Юхим Петрович, царство ему небесное! Золотой души был покойник. Выручал меня. — И, предугадывая следующие вопросы Алеева, дополнил торопливо: — Они были одни. В десять часов ушли… В состоянии среднем…

— Как то есть — в среднем?

— В среднем — значится, качамшись, но держамшись. А куда ушли, о том не ведаю, товарищ Алеев, хоть причешись!

Потыкавшись во все углы чайной, ищейка потянула хозяина на улицу.

— Ладно. Я с вами еще поговорю, — сказал Алеев, метнув сердитый взгляд на голую, в цыплячьем пуху голову заведующего чайной: «Я тебя причешу, чертова балаболка! Определенно замешан в мокром деле».

Собака вывела следователя за станицу, на выгон, вышла на дорогу и дальше не пошла, как ни мяли ей нос запасными сапогами Музуля. Она кружилась за своим хвостом, нюхала пыль, чихала и снова кружилась: следы кончались на дороге.

— Странно, очень странно! — третий раз сказал Алеев и посмотрел в небо.

Дальнейшие розыски ни к чему не привели. Работники милиции сбились с ног. Искали следы убийства, но не находили. Позвонили в соседние районы, сообщили приметы Музуля — всё зря. Обшарили пруды и колодцы — напрасно. Юхим Петрович будто в воду канул.

Кладовщик Раздрокин, застенчивый здоровяк, ходил за следователем до тех пор, пока его настойчивое присутствие не показалось тому подозрительным.

— Кто вы такой? — спросил Алеев. (Они находились в кабинете Музуля, с ними — бухгалтер и один милиционер). Раздрокин задрожал.

— Я клад-кладовщик, я… — ответил он, заикаясь. — Зиновий Кириллович, подтверди!.. Дозвольте сказать… Хоботьку надо допросить. Сумной он человек. Надысь матюкался с Юхимом Петровичем, насварялся

— Как то есть — с фонарем? — насторожился Алеев. — Точнее выражайте мысль.

— Под глазом у него темно-синее с прозеленью и красноватинкой…