Виталий встал, губы его дрожали.

Ему долго никто не отвечал. Ванчик смотрел на коллектора, приоткрыв рот: что он, рехнулся, что ли, такое говорить? Ефрем Иванович, опустив голову, ворошил в костре угли. Овечкин, не докурив трубку, начал набивать её заново.

— Ну, знаешь… не ожидал, — первым заговорил Слава. — Не знаю, как мы теперь будем спать в одной палатке. — Он тоже встал и принялся подбрасывать в костёр хворост, хотя и без того огонь был жаркий.

— Курёнок, — пренебрежительно сказал Ваня-большой и сплюнул.

Овечкин раскурил трубку, попыхивая дымом.

— Н-да-с… Ожидать-то этого было можно. Но не думал я, что это так остро и глубоко. Запущенная болезнь, господин хороший. Трудно лечить. Но мы будем лечить. Удвоенной и утроенной нагрузкой. Почему лечить так — можно было бы и не объяснять, но я объясню. Специально для Виталия. Популярно объясню, хотя он и считает себя очень грамотным человеком. Трудностей, связанных с прошлым, вы, молодой человек, не видели и, слава богу, никогда не увидите. Они ушли вместе с ушедшим социальным строем. А возмущаетесь вы трудностями профессиональными. Они остались. На преодолении этих трудностей человек закаляется и проверяет свою любовь к профессии, свою пригодность к делу…

— На подноске воды, — перебил Трубкин, — на мытье посуды я проверяю свою пригодность к занятиям геологией?

— Да, в частности и на этом. И пока что для вас — в первую очередь на этом.

— Ну, знаете, профессор… Отошло время, когда мастер гонял ученика за табаком да водкой. Мастер теперь обучает ученика приёмам мастерства.

— Чтобы обучить вас брать руду, я должен сначала научить подходить к руде. Я должен научить вас быть хорошим работником. Я должен научить вас относиться…