— Так точно, я!

— Ну и чего с ней случилось?

— Утопилась.

— Как утопилась?! — воскликнула Катька.

— Как Катерина в пьесе Островского "Гроза", — ответил Шпаков. — Только та в Волгу бросилась, а эта — в Дон.

— Ну хорошо, она в Дон бросилась, — сказал Сидорчук, — а дело-то ее где?

— А дело у вас в шкафу.

Майор достал из шкафа тонкую папку и, развязав тесемки, открыл. В папке был всего один листок.

— Это что, все дело? — Сидорчук повертел листок в руках. — Ты расследование-то проводил?

Шпаков пожал плечами.

— Да чего тут расследовать, Федор Иваныч?

Девушка, перед тем как утопиться, написала записку.

А где записка?

Вы ее в руке держите.

— А, так это записка. — Майор нацепил на нос очки и стал вслух читать: "Я, Несмеянова Светлана, решила добровольно расстаться с жизнью. В моей смерти прошу никого не винить. Я не сумасшедшая. Эту записку пишу в здравом уме и твердой памяти. Если мое тело найдут, то прошу его похоронить на Монастырском острове, рядом с моим прапрадедушкой. Заранее благодарю". Подпись. Число… — Сидорчук протянул записку Катьке. — На, читай.

Орешкина взяла записку.

— Она же на машинке напечатана!

— Ну и что?

— Предсмертная записка — и на машинке. Странно.

— Ничего странного, — сказал Шмаков. — Раньше пером писали, потом шариковыми ручками, сейчас вот на машинках печатают, а скоро самоубийцы свои записки на компьютерах будут набирать. Жизнь идет вперед.

Главное, что подпись от руки, — добавил Шпаков.

— А ты экспертизу проводил? — обратился Сидорчук к Шпакову. — Подпись не поддельная?

— Обижаете, Федор Иваныч. Специально в ростов из-за этого мотался. И эксперты-графологи подтвердили, что подпись — Несмеяновой.

— А где акт?

Еще не прислали.

— Ладно, ребята, идите, — отпустил майор сержантов.