Когда вернулся отец и они тронулись в Ленинград, Женька, глядя в темное окно поезда, видел эту вечную деревню, в которой не было шума и мелочей, отвлекающих человека от прозрачных восходов солнца, от пылающих на две трети неба закатов, от уходящего и приходящего моря, от древних изб, сохранившихся в первозданном виде, от погоста, где никогда не бывает тесно.

- Ну как? - спросил Женьку отец.

- Занятно, - ответил Женька, негромко похрустывая купленным в ресторане яблоком.

Узнав от Женьки, что на Мурмане ловится семга, бабушка сказала:

- Семга - царская рыба! Надеюсь, вы с Игорем Николаевичем привезли семгу? Ах, не привезли! - Маме бабушка посоветовала: - Тебе нужно дочь родить, непременно. Иначе к старости останешься без понимания. Женька в отца. Ты ему про Фому, он тебе про Ерему.

* * *

На рейде зажглись буи. Узкие тропки бежали по спокойной воде. Мир стал похож на бутыль из темного стекла - вокруг мгла, и лишь вверху - там, где горло, - горит одинокая звездочка. На дне бутылки стоят Куница и Женька, и такое ощущение у них, будто сделаешь шаг - и ударишься лбом о холодную гладкую стену. В поселке перестреливались телевизоры, орали транзисторы и магнитофоны, комбайн "Фоника" пел в вечернем кафе по-польски. Пахло водорослями, прелой водой. Суда и лодки в затоне терлись бортами. Что-то хлюпало, что-то скрипело, вздыхало, все еле-еле, едва ухом уловишь. Звуки поселка и звуки моря не смешивались, не смешивались и запахи.

"Если ветра нет, откуда на воде шевеление?" - подумал Женька. И, словно угадав его мысли, Куница сказал шепотом:

- Мертвая зыбь. Где-то приливы, отливы, где-то подводные течения. Худо-бедно, вода в море всегда перемешивается, иначе бы оно прокисло: сколько в нем всего помирает и отмирает.

Попривыкнув к темноте, Женька различил на рейде рефрижератор, самоходную баржу - танкер, суда небольшие, малой осадки, для прибрежного пользования. Темная бутыль как бы лопнула, открыла для глаз и для ощущений и рейд, и поселок, и весь неусыпный мир.