– Особенно тебя, – вставил Коля, большой любитель на всех нападать.

– Ага, – согласился Геошка, – меня уж наверняка. Но я, честно, не главное лицо, Геннадий Николаевич, и не самое действующее. Хотел бы я им быть, но не вышло. – Геошка тяжело вздохнул. – Оля оказалась у нас главной. Главной и действующей. Правда, Оля?

Оля Лебедева, которая с недавнего времени сидит на одной парте с Геошкой-кочевником (ни с кем Геошка так и не смог усидеть надолго, уж на что Пантелей терпеливый, но и у того терпение лопнуло из-за Геошки), при этих словах Геошки покраснела и опустила голову.

– Не знаю, – тихо сказала она. – Может, так. А может, и нет.

По классу прошелестело:

– Оля. Если бы не Оля, Тихий Тиран Вася и сейчас…

– Я-то начну, – Геошка тянул время изо всех сил, – но чур, потом все давайте за мной, идёт? А то вдруг навру или перепутаю. Я ведь такой, вы меня знаете. И ещё… много месяцев назад это всё началось. Мы же тогда совсем другие были и сейчас на тех нас уже не похожи. Куда это время, интересно, укатывается? Хотел бы я хоть одну секунду оттуда, из первого класса, с собой унести живую. Никто не знает, как её оттуда выловить?

Все опять быстро ожили и засмеялись, пока ещё приглушённо. Ничего тут не прибавишь: любили они слушать Геошкины речи. Всегда он что-нибудь такое скажет странное или выделывать начнёт, до чего никто и не додумается.

– Секунду можно засушить. У меня, к примеру, цветок есть засушенный. Когда мы в прошлом году Клавдию Львовну провожали, я засушила на память садовую ромашку из её букетов.

Все тотчас повернули головы в сторону Томы. Она держала в руках лёгкое дрожащее солнце ромашки на прозрачном заутюженном стебельке. Лицо её было грустным.

– Тома, да это же совсем не то! Не оттуда!