В тесной, извилистой улочке, втиснувшись среди других, стоял этот дом, очень узкий и очень высокий, похожий на долговязого человека, стиснутого в гуще толпы.

Вот теперь у Менестреля была наконец крыша над головой. Настоящая крыша, так что, лежа на своем соломенном тюфяке, он мог с изнанки пересчитывать все ее черепицы или любоваться другими крышами через единственное маленькое чердачное окошечко из двенадцати выпуклых стеклышек в свинцовом переплете.

Забавное это было окошечко. Сквозь каждое его отливающее радугой, пузатое стеклышко все выглядело совершенно по-разному: вытягивалось, перекашивалось, сплющивалось — так что старому Менестрелю нередко случалось через это окошко увидеть разом четыре вытянутые, похожие на дыни луны.

После этого он уже нисколько не удивлялся, когда, прохаживаясь по своему чердаку и поглядывая в окошко, замечал, что колокольня сгибается вдруг дугой, а черепичные крыши города волнообразно колышутся и на них приплясывают и кланяются друг другу длинные чумазые печные трубы.

Окошко никогда не открывалось, да в этом и надобности не было, на чердаке и без того было достаточно прохладно.

Скоро снег прикрыл крышу толстым пуховым одеялом, но все равно маленький очаг своим слабым огоньком напрасно старался согреть даже свои собственные кирпичи, из которых был сложен. Долгими и темными зимними ночами старый Менестрель, любуясь робкими языками огня, перебегавшими по поленьям, перебирал струны своей арфы, сочиняя строфу баллады, где воспевался буйный разгул пламени, пожирающего разбойничий замок побежденного злодея Великана, и — следом за тем восторженный гимн освобожденной Прекрасной Даме. Черными звездами сияли ее лучистые глаза. Он бросал ей под ноги пушистые заморские ковры. Зажигал целые аллеи ярких факелов, чтоб осветить ей путь! Под звуки волшебной музыки она поднималась по мраморным ступеням, усыпанным лепестками роз, — все выше, выше! Вот она уж на самом пороге его холодного чердака…