— Макс, — сказал Володя сквозь дурноту и головную боль, принимая от него тёплое молоко. — Милый мой Макс. Какой ты всё-таки человек хороший. И все хорошие. Все помогают. Все такие весенние. Как будто какой-то праздник у всех. Слушай, может, страны большой восьмёрки заключили какой-нибудь пожизненный мирный договор взаимопомощи, а я сижу тут и ничего не знаю? Что стало с этим миром? Он никогда ещё не был таким торжественным, как в последние месяцы…

— Я хороший? Я злой как пёс! — закричал Макс. —

Я скоро не только твои брёвна, но тебя самого за дверь выставлю! Тут тебе не столярка! А я тебе не сиделка! Праздник у него! Договор взаимопомощи… Я с тобой никакого договора о взаимопомощи не заключал! На! — и кинул ему ещё какой-то медицинский пакетик с адсорбентом.

Володя ещё раз подумал, какой он все-таки хороший, этот Макс, и какое везение иметь такого соседа. Да и вообще такую судьбу. А в мире явно что-то происходило, просто бедняга Макс устал и у него не было сил заметить это и обрадоваться.

Потом Володя кое-как уснул, и ему приснилось, будто он просыпается, идёт к зеркалу и видит себя совершенно обросшим.

«К деньгам», — подумал он, а потом понял, что это не сон, а самое натуральное зеркало, и пошёл мыться, стричься, стираться и так далее, улаживать разные нужные дела.

Вечером Макс увидел скульптуру без простыни — раскрыл глаза и изрёк:

— Ну, Вовка, ты Микеланджело! Сила!

— Получилось? — спросил он.

— Не то слово! — похвалил Макс, ходил кругами и цокал языком. Потом сказал:

— Хотя, если придираться, какой-то он у тебя… это самое… ну, знаешь ли… неправильный. Вот знаешь, что в нём не то? Вот по мне, так был бы он этак раза в два-три побольше, и стоял бы в таком большом зале, где всё такое большое, а я бы… я бы смотрел снизу. Вот тогда будет самое то. Хотя с другой стороны, больше он быть не должен. Эх! Здесь, брат, простой арифметикой не обойдёшься. Настоящее искусство мастера — которое в самую точку бьёт — это тебе не дважды два.