Мистер Фельд был большой, крепкого сложения человек, с короткой, но неухоженной бородкой, похожей на свалявшуюся черную шерсть. Будучи одновременно недавним вдовцом и конструктором дирижаблей, он не принадлежал к тем людям, которые уделяют пристальное внимание своей внешности и одежде. Летом он никогда не носил ничего, кроме футболки и старых синих джинсов. В дни матчей, вот как сегодня, он надевал майку «Рустерс», такую же, как у сына, только размера XXL, купленную им у тренера, мистера Перри Олафсена. Больше никто из отцов этого не делал, только он.

— Мне противно, что их вообще считают, — стоял на своем Этан. Чтобы показать на деле, до чего ему это противно, он хлопнул своей рукавицей по приборной доске. Это выбило из рукавицы облако пыли, и Этан закашлялся, демонстрируя, что даже пыль, которую он обречен вдыхать на поле Йена (Джока) Мак-Дугала, ему отвратительна. — Ну что это за игра такая? Ни в одном другом виде спорта не выводят ошибки на табло, чтобы все могли полюбоваться. В других играх никаких ошибок вообще нет. Есть фолы, есть штрафные — это игроки даже нарочно могут делать. Только в бейсболе считают, сколько промахов ты сделал нечаянно.

Мистер Фельд улыбнулся. Он, в отличие от Этана, разговорчивостью не отличался, но любил слушать, как его сын кипятится по тому или иному поводу. Его жена, покойная доктор Фельд, тоже имела склонность к бурным словесным извержениям. Мистер Фельд не знал, что Этан только с ним бывает таким разговорчивым.

— Этан! — Мистер Фельд, горестно вздохнув, положил руку на плечо сыну. Скид при этом шарахнулась влево, задребезжав, как таратайка из старого вестерна. Из-за своего цвета и манеры вождения мистера Фельда машина за тот короткий срок, что Фельды прожили на Клэм-Айленде, успела стать местным пугалом. — Ошибки — это часть нашей жизни, а штрафные и фолы, в общем-то, нет, — попытался объяснить он. — Поэтому бейсбол ближе к жизни, чем другие спортивные игры. Иногда мне кажется, что я в жизни только это и делаю — веду счет своим ошибкам.