А если еще и закатить глаза, то гримаса становится со­всем жуткой. И правда, дети испугались: залившись плачем, они, споты­каясь, с воплями бросились к своей матери, которая задремала, сидя в шезлонге. Приоткрыв один глаз, она спросила сердито:

—  А теперь в чем дело?

Довольная успехом, Мэри слезла с мола и побежала по берегу в сторо­ну купальных кабин. Но больше детей на пляже не было, и только возле одной из кабин сидела какая-то женщина в старой-престарой шубе — лы­сых мест больше, чем меха,— с прозрачным, как папиросная бумага, лицом в мелких морщинах. Но когда Мэри и ей состроила такую же гри­масу, женщина на удивление проворно вскочила и, погрозив Мэри свер­нутой в трубку газетой, сказала:

—  Сию же минуту убирайся отсюда, гадкая шалунья!

—  «Сию   же   минуту   убирайся,   сию   же   минуту»! — замахав   руками, передразнила   Мэри   возмущенную   старуху,   но   в   глубине   души   была оскорблена:   шалунами обычно называют только малышей.  Она скорчила еще  одну  гримасу — будто  ее  рвет,— но  сделала  это  без  души,   чем  вы­звала у старухи только презрение. Старуха села, поплотнее запахнув шубу на тощих коленях, и закрыла глаза.

Мэри в упор смотрела на нее. Иногда люди начинают сердиться, ко­гда, открыв глаза, замечают, что с них не сводят взгляда, но старая дама оставалась неподвижной — может, в самом деле заснула или умерла? — поэтому спустя минуту Мэри сдалась и, поднявшись по ступенькам, снова очутилась на набережной. И вдруг, почувствовав себя тяжелой и неуклю­жей, ощутила такую скуку, что ей захотелось зевать. Кривляться и драз­нить других нетрудно — что тут такого? Узнай об этом дедушка, он бы даже не рассердился, а сказал бы только: «Не очень-то это учтиво, а?» И все!