Оливия в картах и датах не разбиралась. Вместо этого она забрала себе фотографию папы из гостиной и дюжинами рисовала его портреты, едва ли понятные для кого-то кроме нее, зато прекрасно выражавшие ее любовь и преданность. Дочурка также попросила маму записывать все, о чем непременно надо рассказать папочке: про новые туфельки, про пони в деревенской конюшне у бабушки, про новую подругу Изабеллу, живущую против их дома в Челси, на Маркем-сквер.

Леди Люси в сотый раз посмотрела на часы. Половина пятого. Нет, еще рановато будить детей. Она молилась, чтобы судно прибыло вовремя. Возможно, с пристани видимость будет чуть лучше. Томаса и Оливию, решила она, надо поднять и начать одевать в шесть. Как обрадуются дети! Она вновь улыбнулась. После четырехсот пяти дней час-другой — просто ерунда, просто ничто.

Дождь хлынул стеной. Но капитан Ронслей и его офицеры, стоя на мостике, все же заметили во мгле еще одного сумасброда, спешившего к тому, кто ни на миг не покидал палубу. Даже сквозь рев бушующей стихии было слышно, как второй сумасшедший кричал первому:

— Фрэнсис! Какого дьявола они нагромоздили здесь свои чертовы пушки? Не могли, что ли, оттащить куда-нибудь? — Пересекая палубу, торопившийся к другу Джонни Фицджеральд ушиб колено об одно из самых современных и смертоносных морских орудий. — Плевать им на людей, никакой человечности.

— Доброе утро, Джонни. Пробирайся осторожней. Я думаю, тебе не хочется угодить за борт.

— Один из чертовых офицеров, — Джонни махнул куда-то выше, где, по его предположению, находился мостик, — только что заключил с сеньором капитаном пари, что кто-нибудь из нас обязательно свалится.