— И почему это все Гали — беленькие, а чуть Свет­лана — черная, как галчонок?

Девочка молча подняла на капитана огромные чер­ные, без улыбки глаза.

Странная маленькая фигурка. На вид — лет десять, не больше. А глаза старше, гораздо старше. Платье слишком короткое, давно из него выросла. Сверху надета вязаная старушечья кофта с какими-то необычными пу­говицами. Она слишком широка и длинна, доходит почти до подола платья. К этой нелепой кофте аккуратно под­шит белый отложной воротничок. Крупнокудрявые воло­сы — как широкая черная папаха над худеньким лицом.

Капитан придвинул к столу табуретку и сел. В избе ни одного целого стекла. За окнами кое-где еще дымятся кучи пепла и обгорелых бревен. Фронт уже передвинулся далеко на запад, деревня стала глубоким тылом — де­ревня или то, что осталось от нее... Около уцелевшего зда­ния школы — санитарные машины и сестры в белых ха­латах. Пожарище зарастет, дома отстроятся... Но эти детские глаза без улыбки!

Хозяйка поставила на стол чугунок с картошкой и ти­хо сказала:

 — Кушайте, касатики... Больше вас угостить нечем. Морщинистое лицо, бледно-голубые, будто вылиняв­шие от слез глаза...

 — Спасибо, мать, — ответил капитан. — Садись, мы тоже угощать будем. Ну-ка, Федя, чем сегодня богат? Подсаживайся, Ромашов.

Лейтенант с черными усиками сел на скамью у окна, молоденький белобрысый ординарец наклонился к веще­вому мешку.

На столе появились консервы и сахар, толсто нарезан­ные хлеб и колбаса.

Капитан сделал приглашающий жест.

Хозяйка сказала:

 — Спасибо вам... товарищи!

Она как-то особенно бережно выговорила это слово. Капитан опять повернулся к Феде: