— Ну и прекрасно! Понравился — значит, все в по­рядке. — Капитан вынул трубку и чиркнул зажигалкой. — Я пойду пройдусь немного. А потом — спать. Заслужили.

Он вышел на улицу. Федя, стоявший у окна снаружи, сочувственно поглядел ему вслед.

 — Расстроился наш капитан, — сказал он хозяйке. — У него у самого жена и дочка неизвестно, живы ли, нет ли. Три года ничего о них не знает.

 — Его дочку Галей зовут, и она блондинка? — полу­вопросительно сказала девочка.

 — А ты откуда знаешь? — удивился Ромашов.

 — Так. Мне показалось.

 — Ишь ты! «Блондинка»! Слова-то какие употреб­ляет! — шутливо сказал Федя.

Девочка посмотрела на него черными глазищами: — А вы разве этого слова не употребляете?

 — Ишь ты! — с добродушным удивлением повторил Федя. — Зубастая, как я погляжу! — Потом сказал: — Что же это ты, Светлана? Я только здесь, на крыльце, заметил: эсэсовца твоего мы прогнали, а пуговицы у тебя на кофточке самые что ни на есть гитлеровские, фашист­ские!

Светлана молча подошла к комоду, схватила ножницы и с видом сосредоточенной, недетской ненависти одну за другой отрезала все пуговицы.

II

Светлана проснулась ночью. Это было очень прият­но — проснуться.

Прежде бывало так: увидишь во сне что-нибудь хоро­шее, а откроешь глаза — и сразу все-все вспомнится... И хотелось опять заснуть поскорее.

Теперь засыпать не хотелось. На печке было тепло и сухо, не то что в землянке-погребе.

Приятно было слушать дыхание спящих людей, шаги часового за окнами и думать: «Наши!» Это слово привык­ли произносить с горячей надеждой, любовью и ожида­нием: «Когда наши вернутся...», «Наши идут...», «Наши близко!»

И вот наши здесь, совсем-совсем близко... рядом! Светлана вдруг почувствовала, что в комнате еще кто-то не спит.

На кровати слышалось ровное дыхание. Там лежал капитан. В углу было тоже спокойно, там — Ромашов, тот, с темными усиками, а дальше. — Федя. А вот на лавке у окна кто-то вздохнул и перевернулся с боку на бок... Чуть слышно скрипнула доска. Не спит Костя, румяный лейтенант, с которым она завтра поедет в Москву.