— Вот видишь, — сказал капитан, разглядывая документы, — с сегодняшнего дня ты уже и не в дивизии. Ты в Москву уехал, нет тебя уже здесь, ясно? Зачем тебя в этот погреб понесло, не могу понять! Без тебя никак не обошлись бы?
Костя опять виновато улыбнулся. Капитан спросил:
— А с машиной как?
— Утром, в пять часов, заедут за мной.
— Ладно. Садись. Поешь, отдыхай. Советую выспаться.
Хозяйка негромко сказала:
— У нас в избе тоже эсэсовец жил. Офицер ихний.
— Какой же он был? — спросил Ромашов.
— Ничего. Он как-то даже лучше других. Никаких особенных зверств не делал. Спокойный такой...
Она замолчала, будто вспомнив о чем-то очень страшном. Все смотрели на нее.
— Вот, помню, стоит как-то у крыльца, а на ступеньках Светланка сидела и мальчик соседкин, еще поменьше. А он на них посмотрел и так спокойно-спокойно, даже как будто с жалостью говорит: «А ведь они не будут жить. Они нам не нужны. Нам ваша земля нужна, а люди нам не нужны». И пошел к себе в комендатуру...
Лицо капитана побагровело. Он стукнул по столу сжатым кулаком:
— Врет! Гадина! Фашист! Будут жить наши дети!
Он резко отодвинул табуретку и заходил по комнате.
— Светлана, пойди сюда! — Быстрым шепотом он сказал Косте: — Костя, будь другом, девчурка тут одна, сирота, отца и мать убили. Захвати ее с собой в Москву, в детский дом устрой... Сделаешь?
Девочка уже вошла в комнату и остановилась около капитана. Он провел рукой по ее волосам:
— Хочешь в Москву поехать, Светлана, в детский дом? Будешь учиться. Вот этот дяденька утром уезжает и тебя отвезет. Нравится он тебе? Поедешь с ним?
Теперь Светлана повернулась к Косте. Она увидела загорелое, румяное, совсем еще мальчишеское лицо и приветливые глаза, светло-карие, с теплыми золотыми искорками.
— Поедешь?
— Поеду.