Мягко шуршат шины. «Чайка» несется по улице мимо домов с увитыми плющом фасадами, мимо лабораторных корпусов, серебристых куполов астрономических обсерваторий, мимо гигантских синхрофазотронов, утопающих в зелени весенней листвы. Кое-где на дороге попадаются лужицы, оставленные поливочной машиной, и тогда из-под колес разлетаются длинные брызги.

Подъезжаем. Я выхожу из «Чайки» и меня встречает секретарь-референт с мешком, доверху набитым утренними международными телеграммами.

— С добрым утром, Андрей Александрович, — говорит он, распахивает двери и пропускает вперед.

Знакомая лестница, по бокам которой расставлены кадки с тропическими растениями, вывезенными мною из многочисленных экспедиций в экзотические страны. Знакомый холл, украшенный картинами Шишкина и Айвазовского. Дверь, обшитая крокодиловой кожей:

Посреди кабинета — лунный глобус в 1/50000 натуральной величины. За ним — рабочий стол с тремя телефонами. Черный — внутренний, желтый — межконтинентальный, зеленый в белый горошек — для космической связи. Я снимаю пиджак, кладу его на спинку кресла и сажусь. Звонит желтый телефон.

— Алло! Да, академик Механошин. Нет, не могу. В среду у меня симпозиум в Канберре по проблемам тензорной таксидермии. В пятницу заседание Всепланетного конгресса палеокибернетиков. А в воскресенье я еду в окрестности Кунгура по грибы. Позвоните через неделю.

Дз-з-з!

— Алло! Да не волнуйтесь так, держите себя в руках… Коагулянтность не синкретизируется? А зачем ее синкретизировать? Зря вы все усложняете. Просто у вас дюза правого орбитального двигателя засорилась. Не верите — сходите, продуйте.

В открывшуюся дверь секретарь-референт вкатывает столик на колеси… На воздушной подушке. Телеграммы. Приглашения. Просьбы выслать автограф. А также бутылочка крем-соды и кусок лимонного торта. Просматриваю утреннюю корреспонденцию, наливая в стакан газировку, вонзаю ложку в рыхлую лимонную сладость. И тут звонит черный телефон.