— Алло, Механошин слушает.

— Привет! Это самое… Как у тебя насчет теоремы на сорок пятой странице?

— Еще не брался.

— А по инглишу что задали, не помнишь?

— Пересказ текста, вроде бы… Да ну тебя! Позвони лучше Макагоновой.

Я бросил трубку. У Патласова просто талант падать на людей с неба в самый неподходящий момент.

В последний раз прошелестела листва над гигантскими синхрофазотронами, растаял во рту вкус лимонного торта, и весеннее утро окончательно перешло в довольно-таки пасмурный вечер.

Над моим письменным столом прикноплен портрет Альберта Эйнштейна. Говорят, в школе Эйнштейн был двоечником. Зато потом открыл теорию относительности и много чего еще.

А я никогда не буду знаменитым ученым, потому что даже двоечником мне быть не дано. Эта афористичная мысль принадлежит папе. У него вообще очень много глубоких мыслей, а я, его родной сын, мучительно средний человек. Заурядный. На твердую тройку.

Когда я проявляю свою огорчительную заурядность, папа с сожалением изучает мой ничем не привлекательный облик, и говорит:

— Н-да. Мельчаем. Уходит эпоха титанов.

У мамы мыслей не так много и они не такие афористичные, но они нравятся мне больше. Мама утверждает, что неталантливых людей нет. Нужно только настойчиво разыскивать область для применения своих скрытых дарований. Когда найдешь, тогда станешь не только Эйнштейном, но кое-кем и почище. Так говорит мама.

Я честно искал эту область. Записался в секцию дельтапланеризма, но там приходилось иметь дело с клеем, опилками и чертежами поперечных разрезов. Потом я решил писать стихи. Для этого приобрел толстую общую тетрадку. Она и сейчас лежит в ящике моего письменного стола с одним-единственным произведением: