Вилли трепался на кухне с несколькими парнями постарше (опять попивая легкое пиво), так что с Нэн остались только Пэтси и я. Побывать в спальне у Нэн большое удовольствие, потому что там сплошь красный бархат и розовый атлас с прелестными херувимчиками на стенах, и большой позолоченный туалетный столик со всей косметикой Нэн, флаконами духов и серебряной щеткой для волос, и трюмо, украшенное головками херувимов. Я спросила Нэн: ведь это все ценные антикварные вещи, правда? Она звонко расхохоталась и сказала:

— В этой квартире, Дарлинг, единственная антикварная ценность — я сама.

Только Нэн никому и в голову не придет назвать старой. Наоборот, она выглядит совсем молодо. Ее и мою маму вполне можно принять за сестер. Больше того, когда Нэн принаряжена, а мама бледная и раздраженная, да к тому же ей не мешало бы вымыть голову, тогда скорей Нэн можно принять за дочь моей мамы. И Нэн была бы моей мамой, а я была бы Пэтси, то есть хорошенькой, веселой и талантливой. Я не носила бы тогда очки, у меня были бы румяные щеки и мягкие волосы. И мне не приходили бы в голову всякие странные мысли, и я не действовала бы всем на нервы.

Пэтси подвязала розовым шнуром шторы в спальне Нэн, и мы смотрели, как взрываются и рассыпаются в небе сверкающие звездочки фейерверка.

— Уй! Уй-ю-юй! — визжала от восторга Пэтси.

Мне уже немного надоело это щенячье тявканье. Фейерверк действительно был так красив, что у меня заныло сердце. Каждый раз, как взрывалась очередная ракета, я вздрагивала. Наконец перед глазами у меня как-то все затуманилось.

— Ты плачешь, Дарлинг? — спросила Пэтси, всматриваясь мне в лицо при слабых отсветах фейерверка.

— Вот еще!

— Нет, ты плачешь. Лоб болит?

— Да все у меня в порядке.

— Наверно, тебе как-то не по себе с этими швами. Надо же додуматься зашивать рану такими безобразными черными нитками! — Пэтси бережно коснулась одного шва пальчиками и чуть-чуть содрогнулась.