Нэн поддержала меня. А когда мы вышли, сказала, закуривая:

— Хотя уж не знаю, с какой стати нам защищать этого подонка… Ну ладно, по крайней мере, меня никто не посмеет назвать доносчицей.

Ей было сказано, что курить в больнице строжайше запрещено, вот она и злилась на них. А уж Терри этого и вовсе, кажется, готова была пригвоздить своими каблуками-шпильками.

— Знаешь, у твоей мамаши явно с головой не в порядке, — сказала Нэн, когда мы плелись домой из больницы; мой лоб был весь прошит черными швами. — Почему она не бросит его?

Я пожала плечами. Мне тоже это непонятно.

— Но я-то все же бросила его сейчас, верно, Нэн? — сказала я.

— Конечно, Дарлинг. Какая ты была чудесная, храбрая девочка там, в больнице. Я горжусь тобой.

— И я правда-правда могу теперь жить у тебя, Нэн? Я буду делать все-все по дому, и присматривать за Пэтси, и помогать Лоретте с ее малюткой Бритни. Я умею обращаться с детьми…

— Бог с тобой, лапушка, — сказала Нэн. — Тебе вовсе не нужно зарабатывать себе право оставаться с нами. Ты член семьи.

— И я могу остаться в твоей семье навсегда, Нэн? Ты обещаешь?

— Да, я тебе обещаю, Дарлинг, — сказала Нэн.

Это было самое главное. На мою Нэн можно положиться. Она никогда, никогда не нарушает обещаний.

Глава 2

Индия

Дорогая Китти,

не знаю, что и делать! «Дорогая Китти» звучит немножко смешно — как будто я пишу письмо нашей кошке, Табите: «Дорогая Киска». Но мне хочется начать этот новый дневник именно так, потому что так писала свой дневник Анна Франк. Она — та потрясающая еврейская девочка, которой во время Второй мировой войны пришлось скрываться на чердаке, в «Заднем доме», вместе с семьей, и там она писала дневник. Она была настоящим прекрасным писателем. Так живо все описывала. Читаешь и чувствуешь, будто ты сама прячешься с нею в этом «Заднем доме», делишь свою комнатушку с брюзгливым старым дантистом, ешь гнилые овощи, ходишь в одежде, из которой выросла, вечно трясешься, что скрипнет половица, не смеешь даже спустить воду в уборной, если внизу кто-то есть.