Она не успела уйти, как пришел Ромашка, а за ним Грунин отец.

– Вот, дядя Василий! Смотри, – сказал Ромашка, не взглянув на ребят, – вот что сделали!

Председатель помолчал, потеребил ус и медленно перевел глаза на Груню:

– Это что же у тебя делается, бригадир?

– У меня! – вспыхнула Груня. – Как это – у меня? Мы все грядки делали… мы не портили…

– Они не портили! – горько сказал Ромашка. – Это не они, это петровские колхозники на конях проехали!

– Что ты, Ромашка! – крикнула Груня со слезами. – Ты и правда думаешь, что это мы?

– Нет, не вы, – повторил Ромашка. – Я и говорю – не вы, я говорю – это петровские… Это им не понравилось, что мои гряды тетка Елена похвалила!

– Ну уж, если ты не веришь… – у Груни осекся голос, она докончила почти шепотом: – Тогда как хочешь! – и гордо отошла в сторону.

– Груня не портила! – быстро и горячо сказала Стенька. – И я не портила! Мы все время вместе были. Может, вот Женька…

– Что? – крикнул Женька. – Ты что мелешь?

Все закричали, заспорили. И каждый доказывал, что не трогал Ромашкиных гряд.

Председатель слушал, покачивая головой.

– Эко дурачье! – сказал он. – Один делает, другой портит. С такой работой, братцы, далеко не уйдем. А идти-то ведь нам еще ой как далеко!

Председатель велел поскорей принести заступы и помочь Ромашке. И пригрозил: если это повторится, то он виновнику так всыплет, что тот и своих не узнает.

Ромашка никого не подпустил к своим грядам. Сделал сам. Молча посадил огурцы. И ушел, не сказав никому ни слова, ни на кого не взглянув.

Невесело в этот день было на огороде.

А вечером еще и мать журила Груню:

– Как же это так? Огород – общий. Земля – общая. Разве Ромашкина грядка – это его собственная? Разве он так же не для нас всех старается? А вы его грядку – топтать? Ведь это все равно что свою топтать! Надо порадоваться, что у парня работа ладится, да поучиться у него, а они вон что! Истоптали! Ну, куда это годится?