— Ни капельки.

— Ну, дашь тетрадь или нет?

— Списывать — не дам

— Что, Худяк настропалил? Под его дудку пляшешь.

— Ни под чью дудку я не пляшу, а сказал — и всё.

— Ну, и пойди… куда-нибудь подальше, к своему Валерке!

В тот же день на уроке Николая Никифоровича произошло следующее. Кеша, слушая объяснение, почти машинально черкал на листе бумаги, вырисовывал какие-то замысловатые узоры. Сидевший сзади Сёма шепнул:

— Покажи.

— Сначала мне, — сказал Фирсов.

Кеша обернулся, не зная, кому подать листок, и в этот момент Сёма, нагнувшись, выхватил у него рисунок. В тот же миг в классе раздался звонкий шлепок. «Скворец» остолбенел.

— Строганов! Что это такое?

Кеша встал:

— Это, Николай Никифорович… Это я получил подзатыльник.

— От кого?

— Не знаю, Николай Никифорович.

— Благинин.

— Я!

— Это ты?

— Это я, — с готовностью подтвердил Сёма.

— Я спрашиваю, это ты ударил Строганова?

— Нет, Николай Никифорович, что вы! Не я.

— Что же ты прыгаешь за партой? И кто тогда, если не ты, безобразничал?

Сёма молчал, невинно помаргивая.

— Фирсов!

Виктор нехотя поднялся.

— Это не я, Николай Никифорович.

— Садитесь. Все садитесь. Стыдно! Нехорошо…

Старик не на шутку обиделся.

На перемене Валерка подошел к Виктору и выпалил в лицо презрительное:

— Трус!

— Кто трус? — взъерошился Фирсов.

— Ты трус. Ударил, а как признаться — так в кусты.

— Ты поосторожней.

— Нечего мне с тобой осторожничать. Врун!

— Тебе что, мазнуть? Полетишь ведь…

— Мазнуть я сам сумею!

— Худяков! — К спорщикам подлетела Вера Садкина. — Худяков, ты слышишь или нет?

Разъярённый Валерка обернулся к ней, хотел что-то сказать, но только махнул рукой: