Семёнов-младший сердито отвечал ему:

— Сам назвал меня так. Зачем всем говоришь, внук мой аккуратненький, чистенький прямо девочка. Вот они и дразнятся.

Однако мальчик понимал, что дразнили его не по вине деда. Летом он часами мог просиживать возле детей, игравших в песок, помогал лепить и строить. Что строить? Он и сам не знал. В его маленьком пытливом уме была только одна будоражащая мысль: наблюдать и строить. Он был медлителен и мал, поэтому игры его не влекли, зато рукоделие, которым занимались женщины, вызывало в нём жгучее желание взяться за иголку и сделать так, что на подушке, сверкая белыми и синими красками, вдруг появится уходящий в небо высотный дом или зацветёт целая клумба пёстрых цветов.

— Деда, а, деда! Купи мне ниток и рисунок, мне Раиса Ефимовна покажет, а я вышивать стану. Увидишь, хорошо как будет.

Дед недоуменно пожимал плечами, но приносил внуку всякую малость, которую ни желал бы внук. Что ж, Семёнов-младший его гордость и отрада. Да и то правда: мальчишка редкий не балует, учится старательно и всё чего-то будто домысливает. «Точно за двоих жить старается: за себя да за Таню мою покойницу», вздыхал, рассуждая, дед и с чувством, которому трудно подыскать название, любовно развешивал по стенам прибитые к фанеркам и вышитые мальчиком дорожки, подушки; развешивал так, словно то были драгоценные картины.

О чём думал Семёнов-старший, глядя на бесхитростные творения внука, он никому не говорил, только каждый попавший в тёмную комнату восторженно удивлялся, подтверждая дедовы мысли:

— Вот и скажите, что здесь живут двое мужчин. На всём буквально будто женская рука лежала: даже вышивки. Молодец вы, ей-богу, Афанасий Андреевич.

Дед улыбался. Последние годы, живя ради внука, он чуть ли не изо дня в день получал неизведанные раньше и никому необъяснимые радости. И теперь его приводило в волнение то, что волновало и других жильцов: снос дома.